Крылья (1966)

1966 год, 86 мин

Авторы сценария: Валентин Ежов, Наталья Рязанцева

Режиссёр: Лариса Шепитько

Оператор: Игорь Слабневич

Художник: Иван Пластинкин

Композитор: Роман Леденёв

В ролях: Майя Булгакова, Жанна Болотова, Пантелеймон Крымов, Сергей Никоненко, Римма Маркова

Фрагменты из книги «Лариса» (М., «Искусство», 1987)

«…. Мы, я и мои товарищи по работе, в нашей повзрослевшей озабоченности взялись за более ответственное дело. Мы осмелились судить старшее поколение, своих отцов, и это налагало на нас особую ответственность. Мы обязаны были доказать, что заявленное нами право на этот суд вполне обоснованный. Кто из наших критиков задался этим важнейшим для нас вопросом? Мы повели на экране разговор об очень не просто сложившихся после Победы судьбах людей военного поколения. Слиться с героиней я уже не могла. Не было для этого собственных ощущений. Зато срабатывала интуиция, я бы сказала интуитивная генетическая память. Если в самом деле была она, какая-то память о том, что происходило во время войны с моим отцом и моей матерью и что с ними стало в послевоенные трудные годы, то эта память и запечатлелась в картине. Моя мать, увидев «Крылья», решила, что я просто подсматривала за нею тогда, когда меня, может, и на свете еще не было. Такая была у нее иллюзия, такая реакция на то, что в фильме оказались и свидетельство со стороны и некая жестокость – опять же со стороны поколения, которое пытается судить о предыдущем. Я думаю, что у них, у наших матерей и отцов, возьмись они за подобную работу, за такую картину, за такое «судебное разбирательство», не хватило бы не то чтобы объективности, но легкости, с которой мы вынесли на экран своё суждение о жизни. Их картина была бы более субъективной. У нас же эта история – судьба летчицы-фронтовички Петрухиной была изображена, как мне кажется, более объективно. Всё потому же: мы смотрели смотрели как бы стороны. Но мы взялись также честно проанализировать и себя, своё, следующее молодое, новое поколение, прояснить в конкретном образе в личности молодой героини, дочери Петрухиной собственное отношение к поколению отцов. Проанализировать на новом, как мы считали, витке общественного сознания. На мой взгляд, всё это воплотилось в нашей картине. Пусть даже что-то осталось пробой, попыткой, незавершенностью первого опыта, но по-моему, там и попытки очевидны, зафиксированы, так что понятно было хотя бы то, к какой теме мы обратились…

…Мы попытались проанализировать жизнь Петрухиной с точки зрения каждодневных прав этого человека. Наша героиня старалась жить в согласии со своей совестью, но время каждый раз выдвигало перед ней свои критерии, нормы. И она искренне отзывалась на это. Она всё время оказывалась в напряженной мизансцене по отношению к себе, к времени, к обществу, очень чутко реагировала на социальные требования. Она искренне исполняла эти требования, а время менялось и оценки жизненной позиции, её собственные и её ровесников были, естественно, пересмотрены. А человек-то один. Можно пересмотреть оценку, но нельзя пересмотреть жизнь. Всё, что было пережито в этой жизни, так или иначе накладывало печать не только в виде морщин, не только виде седин, нет, - всё это формировало нашу Петрухину как личность. Нельзя путём переоценки, переосмысления вычеркнуть то, что прожито. Всё остаётся. И это необратимый процесс. Его отпечатком и итогом является данное конкретное лицо, если не поколение в целом, то вот этого представителя поколения…».

(Из статьи «Последнее интервью»)

«…Я принадлежу к поколению, которое пришло в кино в начале 60-х годов, когда после ХХ съезда в искусство хлынули новые имена, когда студии страны стали выпускать не 10-15 фильмов в год, а сто двадцать, когда двери ВГИКа открылись не только для мужчин, но и для женщин.

Мне было шестнадцать лет, когда я поступила в мастерскую Довженко. Сам он говорил: «Я не думаю, что они (шесть девушек) станут режиссёрами, но в любом случае я постараюсь сделать из них интеллигентных образованных людей».

Я была поражена тем, что поступила. Это было авансом молодости, но таким неожиданным, что он мог повлиять на психику. Этого не случилось, жизнь поставила всё на свои места.

Через полтора года умер Довженко и я осиротела. Я была самая младшая на курсе, и он относился ко мне как к ребёнку. Бил больше других, но и опекал тоже больше. Для меня смерть Довженко была сильным ударом, я даже решила уйти из ВГИКа. Когда пришёл новый преподаватель и начал лекции с анекдота, я встала и вышла из аудитории, а за мной – многие другие. Довженко был человеком возрожденческой широты. Его глазами мы увидели, что такое гармония, что эстетично, а что нет, где зло, а где добро. Он ввёл нас в искусство, как в храм, не терпел ханжества, двоедушества, лицемерия. После его смерти мы почувствовали, как невыносимо трудно жить так, как он признавал. Но – возможно, потому что он так жил. Жизнь каждый раз требует компромисса. И вроде бы не пойти на него ты не можешь, потому что – живой человек, а пойти – значит многое потерять в себе..».

(Из статьи «Когда мы не напрасны…»)